Письма из Русского музея

Содержание

Письма из Русского музея

1 - 2 - 3 - 4 - 5 - 6 - 7 - 8 - 9 - 10 - 11 - 12 - 13

7

Мое путешествие по "фондам" продолжа-лось. В том отделе, где хранятся иконы, можно увидетьзамечательную деревянную скульптуру. Были излюбленные сю-жеты для резьбы по дереву. Кроме того, как будто бы не каждого святого раз-решалось православной церковью изображать в скульптуре. Я не имею точных сведений на этот счет, но можно за-метить поверхностным взглядом, насколько часто встре-чается, например, скульптура, изображающая Богородицу в католических странах, настолько редко -- у нас... Да что редко, я не встречал ни единственного раза. Много было распятий, Георгиев-победоносцев, Никол-Можайских. Знае-те, когда Никола в одной руке держит город, а в другой руке меч, как бы охраняя и защищая город от любых по-сягательств. Еще он называется "Никола с мечом и гра-дом". Редко, но встречается Пераскева-Пятница. Эти скульптуры всегда очень нарядны, блещут ярко-красными одеждами Пераскевы. Самой распространенной деревянной скульптурой на Руси был Нил Столбенский. Черная фигу-ра согбенно сидящего старца в схиме встречалась и в церк-вах, и на домашних кивотах. У всякого коллекционера-лю-бителя обязательно есть хоть один Нил Столбенский. Встречаются даже по два, по три разных размеров и раз-ного уровня мастерства. Но такого набора Нилов, как в запасниках Русского музея, я не встречал никогда и, ко-нечно, не встречу. Обыкновенно фигура Нила не превышает 15--20 сантиметров. В Русском музее есть Нилы едва ли не метровой высоты.

В древней деревянной скульптуре (она, как правило, раскрашивалась) есть своя неизъяснимая прелесть. Когда Николай Николаевич Померанцев устроил в Москве вы-ставку этой скульптуры, люди ходили и не только восхи-щались столь неожиданной красотой, но и возмущались, почему эта красота держится в подвалах музея. В самом деле, если иконные фонды Русского музея все же высовы-ваются над поверхностью (опять этот пресловутый, надоев-ший айсберг!), то на деревянные скульптурные сокровища в экспозиции музея нет и намека.

Скульптура религиозного содержания -- только незна-чительная часть большого и разветвленного искусства, жившего в глубинах народа в течение многих веков. Дей-ствительно, кругом леса и леса. Ни белесоватых побережий теплых морей, где находят гранит и мрамор, ни ковыльных степей, где редкие сиреневые камни так и просятся, чтобы их пообтесать и превратить в знаменитых каменных баб, ни моржовой кости--подручного материала для чукчей и эскимосов, ни слоновой кости для умельцев Индии. Но вот именно дерево, сквозные северные леса, нож и топор как первые посредники в отношениях человека с лесом. Разве не естественно, что самые ранние Перуны, Ярилы, Стрибоги изображались не в мраморе, не в слоновой кости, не в золоте, но именно в дереве. То мягкая липа, то звонкий, почти железной крепости дуб, то плотная древесина бере-зы, то плачущая золотыми слезами древесина сосны и ели -- выбор не так уж мал. Выбирая материал по душе, теши из него и огромного идола, и маленького конька -- иг-рушку белоголовому сынишке, и люльку, и гроб, и ложку, и топорище, и кадушку, и солонку, и ковшик, и миску, и прясницу, и дугу... Ах, если б вы только видели, какие резные и расписные дуги хранятся в подвалах Русского музея!

До сих пор я не знаю, не могу окончательно для себя решить: было ли у человеческого искусства два пути с са-мого начала или оно раздвоилось гораздо позже? Красота окружающее" мира: цветка и полета ласточки, туманного озера и звезды, восходящего солнца и пчелиного сота, дре-мучего дерева и женского лица -- вся красота окружающего мира постепенно аккумулировалась в душе человека, по-том неизбежно началась отдача. Изображение цветка или оленя появилось на рукоятке боевого топора. Изображение солнца или птицы украсило берестяное ведерко, либо пер-вобытную глиняную тарелку. Ведь и до сих пор народное искусство носит ярко выраженный прикладной характер. Оно--в быту. Всякое украшенное изделие -- это прежде всего изделие, будь то солонка, дуга, ложка, трепало, салаз-ки, улей, наличник, полотенце, сарафан, головной убор, оже-релье, серьги, детская колыбелька...

Казалось бы, очень просто. Потом уж искусство отвле-клось. Рисунок на скале не имеет никакого прикладного характера. Это просто радостный или горестный крик ду-ши. От никчемного рисунка на скале до никчемной кар-тины Рембрандта, оперы Вагнера, скульптуры Родена, ро-мана Достоевского, стихотворения Блока, пируэта Галины Улановой... Но что же было вначале: потребность души поделиться своей красотой с другим человеком или потребность человека украсить свой боевой топор? А если по-требность души, если просто накопившееся в душе потре-бовало выхода и изумления, то не все ли равно, на что ему было излиться, на полезные орудия труда, или просто на подходящую для этого поверхность прибрежной гладкой скалы.

В человеке, кроме потребностей есть, пить, спать и про-должить род, с самого начала жило две великих потреб-ности. Первая из них -- общение с душой другого человека. А вторая -- общение с небом. Отчего возникла потребность духовного общения с другими людьми? Оттого, вероятно, что на земле одинаковая, в общем-то, одна и та же душа раздроблена на множество как бы изолированных повторений с множеством наслоившихся индивидуальных особенностей, но с тождественно глубинной первоосновой. Как бы миллиарды отпечатков, либо с одного и того же, либо, в крайнем случае, с нескольких, не очень многих не-гативов.

Отчего происходит человеческая потребность духовно-го общения с небом, то есть с беспредельностью и во вре-мени и в пространстве? Оттого, вероятно, что человек, как некая временная протяженность, есть частица, пусть миллионная, пусть мгновенная, пусть ничтожная, но все же частица той самой беспредельности и безграничности. Что же могло на земле служить самым ярким символом безгра-ничности? Конечно, небо.

Кроме того -- кто знает? Недавно я прочитал в "Огонь-ке" статью ученого Шульца. Он предполагает, что нам трудно будет наладить связь с цивилизациями других га-лактик, потому, что может не оказаться общего языка. Мо-жет быть, муравьи или пчелы давно пытаются наладить связь и войти в деловые отношения с человечеством; может быть, используя свои антенны-усики, они беспрерывно посылают нам свои сигналы, но мы не способны их уловить. Может быть, так же как пчелы не знают о том, что мы их изучаем и что Халифман за книгу о пчелах получил Госу-дарственную премию, мы точно так же не подозреваем, что изучают нас. Может быть, из неведомых галактик посылают сигналы такого характера, которые мы не умеем воспри-нять нашими современными аппаратами, но которые, может быть, иногда воспринимает человеческая душа? И вот в не-изъяснимом волнении человек поднимает глаза кверху, и сопричастие с чем-то большим, чем он сам, потрясает его.

Самонадеянность наша не имеет границ. Мы считаем се-бя выше не только муравья, но кого бы то ни было во Все-ленной, в то время как муравьи умеют поддерживать в своих жилищах точные климатические условия, которые сущест-вовали на земле в доисторические времена, а мы едва-едва умеем пользоваться батареей парового отопления. В то вре-мя как нет ничего легче, оказывается, чем взять и полететь над землей, мы вынуждены сочинять себе неуклюжие и тяжелые летательные аппараты. В то время как презренная летучая мышь уже миллионы лет обладает удивительной ультразвуковой локацией, наши громоздкие локаторы толь-ко что появились, и они гораздо грубее и хуже. В то время как у множества обитателей Земли существует тончайшее предвидение погоды, чуть ли не за две недели, мы оши-баемся на каждом шагу, мы, вооруженные умопомрачитель-ными вычислительными машинами.

Карась (видимо, из карасиных космонавтов) выпрыгнул из пруда посмотреть, что делается за его пределами, за-дохнулся и скорее--на дно. "Ну что там?" -- спрашивают у карася его сородичи. "Никакой жизни там нет",-отве-тил карась. Конечно, им, карасям, невозможно представить, что есть иные формы существования материи, что мы ез-дим в автомобилях, пьем коньяки, играем в футбол, воз-лежим на тахтах, сеем рожь и пшеницу. Это недоступно карасиному воображению; это для них то, что мы назы-ваем "сверхъестественное". Но если есть расстояние от нас до карася, так сказать, вниз, то почему же не может быть такого же расстояния от нас до чего-нибудь или до кого-нибудь вверх? Почему не быть таким формам жизни, ко-торые непосильны и неподвластны не только нашей науке, но и нашему воображению? То, что для воображения ка-рася наш автомобиль или наш телевизор, то для нас... не-известно что. Настолько неизвестно, что всякая попытка вообразить это оказывается жалкой и бесплодной. Караси несомненно подозревают, что существует нечто, находящее-ся за пределами (выше) их пруда, потому что их подруги и товарищи вдруг таинственно исчезают, попадают на крючок или в вершу, или потому, что иногда сыплется сверху корм. Наша самонадеянность мешает нам подозревать то же самое относительно нашего человеческого, кишащего раз-нообразными земными обитателями пруда.

Но я слишком отвлекся. Я ведь хотел сказать только то, с чего, собственно, и начал: человеку свойственны две вели-кие потребности: общение с душой другого человека, других людей, и общение с небом. Первая из них с самого начала нашла себе выражение в разных формах искусства; вто-рая--в разнообразных (сейчас их на земле около тысячи) религиях. Очень часто эти две линии перепутывались, со-прикасались и даже сливались: древнегреческая культовая скульптура; все эти Юпитеры, Венеры, Афродиты, позд-нее Микеланджело, Рафаэль, Рублев, Бах и вообще вся-кое искусство религиозного характера и содержания. Эти две линии можно проследить в искусстве любого народа, в любые времена, так что скульптура религиозного содержа-ния на древней Руси -- только незначительная часть боль-шого и разветвленного искусства, расцветавшего в глубинах народа в течение многих веков.

В фонды Отдела народного искусства попасть было не очень легко, потому что незадолго перед этим проводили санитарную обработку экспонатов ядовитыми веществами против шашеля, пожирающего старую древесину. Запро-граммированная акция природы: умершее дерево должно исчезнуть. Для этого насылаются на него полчища коро-едов, жучков-точильщиков, гнилостных бактерий и гриб-ков. И вот еще, значит, злосчастный шашель. Шашелю все равно, что превращать в порошок -- простое полено или уникально расписанную дугу. По-моему, в лесу, в деревь-ях он даже и не заводится. Зачем? Там справятся без него. А вот под крышей, в тепле и сухости, где есть опасность, что дерево не сгниет вовсе,-там он должен прийти на выруч-ку, там он--тайный агент природы, диверсант, призванный исполнить закон. Духовная сущность изделий его не касается. С одинаковым удовольствием он грызет и кресть-янскую ступу, и рублевскую икону.

Кстати, и ступа ведь может быть произведением искус-ства. Изящные уточки-солонки, деревянные ковши в виде гусей и лебедей. Рубель, которым катали белье, превращен в уникальное изделие. Сотня прясниц, украшенных резь-бой и росписью, занимает большое подвальное помещение. Прясницы красноборские, мезаньские, вологодские, вал-дайские. Цветы и солнца, птицы и листья деревьев, чаепи-тия и масляничные катания -- все нашло себе место на этих прясницах, все вплелось в общие узоры, в общую красоту.

Ведь казалось бы, не все ли равно, к какой доске при-вязать пучок льна и затем сучить из него суровую нитку. Но, значит, не все равно, если вот они, сотни прясниц, и нет двух совпадающих по рисунку или резьбе.

Чего-чего нет в фондах Отдела народного искусства. Не только не расскажешь -- не переглядишь. И вышивки, и резьба по кости, и живописные пряники, и деревянные фор-мы для пряников, и живописные изразцы, и кружева, и ке-рамика, и резные ворота, и фронтоны, и наличники. Даже скворечник, даже пчелиный улей, оказывается, могут сде-латься произведениями искусства. Вон в кепчонке длинно-бородый деревенский мужик. В рот к нему залетали, бы-вало, скворцы, гнездившиеся в его пустой голове. Не было ни одной, так сказать, сферы быта, которой не касалась бы народная красота. Изба: наличники, крыльцо, ворота, коно-вязи, карнизы. Орудия труда и утварь: прясницы, святцы, ковши-солонки, вальки-рубели, трепала, туеса, деревянная посуда, всевозможное берестяное плетенье с элементами ук-рашения, разрисованные сундуки и ларцы, расписные санки и дуги. Вышитые и кружевные изделия: подзоры, скатер-ти, полотенца, рубахи, сарафаны, кокошники, накомодники... Все это есть в изобилии в хранилищах Русского му-зея, хотя посетители в верхних этажах и не подозревают об этом.

В отдельных помещениях в шкафах, расположенных вдоль стены, хранится так называемая мелкая пластика: разные миниатюры по дереву и кости, а также медное художественное литье.

У меня в жизни был момент, когда я уже понимал красоту иконы, но никак не мог постичь прелесть этой мель-чайшей резьбы либо этого барельефного, иногда украшен-ного финифтью, а иногда не украшенного финифтью литья. Я, пожалуй, сейчас не могу сказать, что насквозь проник-ся. Но что меня волнует всякий раз, когда я вижу, а тем более держу в руках каждую такую вещь,-- это обстанов-ка, которая ею воссоздается.

Вот костяной закоптелый крест конца XV столетия. На нем -- а весь он в пятнадцать сантиметров длиной -- выре-зано по кости двенадцать миниатюр на библейские сюже-ты. В каждой миниатюре -- архитектура, действующие ли-ца, одежда действующих лиц. В лупу, вероятно, можно раз-глядеть глаза, бороды и, может быть, разные выражения лиц. Но мельчайшая резьба вызывает чаще удивление, даже восторг удивления, но не эстетическое наслаждение, как это могут вызывать фрески Дионисия. Волнует же, если так можно выразиться, атмосфера каждой вещи. Ну-жно представить себе ту обстановку, в которой она нахо-дилась, прежде чем попасть в шкафы музея. Нужно пред-ставить себе те часовни, те скиты, те старообрядческие молельни, те бороды и глаза, те до бровей платки и шеп-чущие губы, то освещение огарочком свечи и тот воздух, который пропитывал эти вещи в течение веков, чтобы они, эти вещи, начали говорить и даже волновать своим рас-сказом.

Большие классические иконы пришли в музеи, пусть через частные коллекции, но все-таки из церквей. Церкви были разные, но все же о церквах можно говорить обоб-щенно.

Каждая из этих, допустим, десяти тысяч мелких вещиц пришла из своей особенной обстановки. Та стояла на полоч-ке вологодской крестьянки, та висела на груди у странст-вующего монаха, та была прикреплена к кладбищенскому кресту. Ту носил в виде ладанки воин, участник Бородин-ского сражения, а та по времени могла принадлежать участ-нику Куликовской битвы. На ней вот даже вмятина, похо-жая на след от стрелы. Эти складенки отливались недав-но, во время русско-турецкой войны, при Александре II. У каждого солдата хранился такой складенек. Недаром я их во множестве встречал в Софии и вообще в Болгарии, в домах писателей, художников, артистов, простых крестьян.

Итак, в Русском музее большое, замечательное собра-ние мелкой пластики. Не думаю, что она старательно под-биралась по образцам. Поступала из дореволюционных частных коллекций, из монастырей, прекративших свое существование. Часто приходят и теперь коренные пожи-лые ленинградцы, бывшие петербуржцы, с просьбой ку-пить ту или иную безделушку.

В особенном шкафу хранятся особенные экспонаты. Прежде чем открыть этот шкаф, мы приготовили большой стол, постлали на него чистую бумагу. Шкаф устроен так, что из него выдвигаются очень большие ящики, в которых аккуратно разостланы экспонаты: экспонат--бумага, экспонат -- бумага. За углышки мы осторожно, почти не дыша, брали экспонат. Кто-нибудь ладонями поддерживал его под середину. Несли к столу, бережно расстилали. Это было древнее художественное шитье.

В отдаленных женских монастырях монашки-рукодель-ницы, не торопясь, пригоняли ниточку к ниточке. Серебро, золото, красная, малиновая, голубая, зеленая нить. Об-разцами служили, вероятно, иконы из монастырского хра-ма. Интересно, что в этом искусстве то же: чем древнее, тем чище цвета, больше изящества и вкуса. Чем позднее-- тем больше золота, серебра, парадности, бьющих на внеш-ний эффект.

Потом я заглянул к музейному нумизмату, склоненно-му вроде часовщика и тоже с линзой в глазу над своими уникальными экспонатами. Мы с ним чуть было не поспори-ли, каким тиражом была выпущена медаль в честь Ивана Комиссарова-Костромского. Но я скоро понял, что спо-рить не нужно, что касаемо старинных медалей, причин их выпуска, тиражей и даже местонахождений редчайших эк-земпляров, этот человек, Александр Александрович Вой-ков, знает все.

В хранилище хрусталя и фарфора передо мной прошла вся история этих, тоже ведь своеобразных, искусств. Я уз-нал, когда появились в России первые фарфоровые заводы и когда был исполнен первый русский сервиз. Я узнал, когда были исполнены первые фарфоровые фигурки. Трудно было отрешиться от прежнего материала -- дерева. Новый мате-риал требовал нового к нему отношения. Узнал я и то, что у немцев, оказывается, был специальный завод по поддел-ке русского, очень ценившегося фарфора, но что подделан-ные сервизы распознавались, и не по чему-нибудь, а по ду-ху. В немецких подделках сквозила слащавость. Увидел я, как старинные мастера умели связывать фарфор и стекло, нагляделся на знаменитые Яхтинский, Арабесковый, Юсуповский сервизы (в Юсуповском около тысячи предметов), а также на Гурьевский, на Михайловский.

Легко было проследить, как сначала мастера старались дать возможность звучать, говорить самому материалу, как потом стали его закрашивать все больше и больше, пока наконец не загорелось все сплошным сияющим золотом так, что невозможно различить, что под золотом: фарфор, дерево, металл, папье-маше, стекло.

С директором Русского музея Василием Алексеевичем Пушкаревым у нас состоялся отвлеченный сначала разго-вор о музейных экспозициях вообще. Оказывается, целая наука. Люди пишут и защищают диссертации. В самом деле, разве не приходится встречать картинных галерей, напоминающих скорее комиссионные магазины по продаже старой живописи? Русский музей упрекнуть в этом нельзя. Его экспозиции давно служат образцом продуманности, стройности и вот именно научного подхода. Спорить можно лишь о пропорциях. Я, например, никогда не мог понять, почему в Третьяковской галерее такой художник, как Бо-рис Кустодиев, занимает места во много раз меньше... чем ну хотя бы Кукрыниксы. Вот и в Русском музее. Правиль-но ли, что восьми векам древнего искусства дано места меньше, чем тридцати последним, самым новейшим годам? Где копии фресок (помните, я писал вам о них), где дере-вянная скульптура? Где мелкая пластика? Где художест-венное шитье? Где народное искусство со всеми его раз-ветвлениями? Где лубок, где гравюра, где развернутый показ фарфора и хрусталя?

ip камера внешняя
safcon.ru
Строительство домов под ключ череповец
Срубы домов и бань. Онлайн-расчет стоимости дома
dom-dedal.ru
Инженерные изыскания для строительства
Комплексные инженерные изыскания для строительства геологические изыскания
geozemservis.com